Выдающиеся личности

Владимир Набоков. Гражданин мира

Владимир Набоков, один из самых ярких писателей XX века как русскоязычной, так и англоязычной литературы, родился и вырос в России. Но жизнь его сложилась так, что он был вынужден много раз переезжать из страны в страну: после России были Великобритания, Германия, Франция, США. Последние свои 17 лет Набоков провёл в Швейцарии, где и нашёл вечный покой. На вопрос журналиста, к какой же нации он ощущает наибольшую принадлежность, ответил так: «Я американский писатель, который родился в России и получил образование в Англии, где изучал французскую литературу, после чего прожил 15 лет в Германии».

Набоков принадлежал к знатному и богатому дворянскому роду, его дед по линии отца служил министром юстиции в правительствах Александра II и Александра III, мать была дочерью богатейшего золотопромышленника. А писателю в эмиграции случалось бедствовать, зарабатывать на жизнь уроками тенниса и плавания, составлением шахматных задач для газет, съёмками в киномассовке. После отъезда из России у него так никогда и не появилось собственного дома: Набоков сменил десятки съёмных квартир, жил в пансионатах; преподавая литературу в американских университетах, занимал профессорские коттеджи. Последним его пристанищем стал шикарный «Палас-отель» в швейцарском Монтрё. Как он говорил, его удовлетворила бы только точная копия обстановки детства, но поскольку невозможно воссоздать её в полном соответствии с его воспоминаниями, то незачем и пытаться. «И наконец, я не слишком люблю мебель, столы, стулья, лампы, ковры и всё такое – возможно, потому, что в моём обеспеченном детстве меня научили относиться с лёгким презрением к чрезмерной привязанности к материальному богатству, поэтому я не испытывал сожаления и горечи, когда революция его уничтожила».

Своё детство он называл «совершеннейшим и счастливейшим». С ранних лет Набоков владел тремя языками, что позволило ему в оригинале читать шедевры мировой литературы. «К 14 или 15 годам я прочитал или перечитал всего Толстого по-русски, всего Шекспира по-английски и всего Флобера по-французски – не считая сотен других книг». В детстве сформировался и круг увлечений Набокова, оставшийся неизменным навсегда: книги, бабочки, шахматы. Читал он по 2-3 книги в день всю свою жизнь: «Когда стопка из дюжины книг подле моей постели уменьшается до двух-трёх, что, как правило, бывает в конце недели, я набираю новую кучу…» Он не прикасался только к детективам и историческим романам. А увлечение бабочками для Набокова вовсе не было хобби – писатель являлся автором ряда научных публикаций по энтомологии, им открыто и описано несколько новых видов бабочек.

Что касается сочинительства, то Набоков, этот словесный виртуоз, не раз признавался, что работает всегда медленно и трудно: «Я переписал – зачастую по нескольку раз – каждое из своих когда-либо опубликованных слов. Мои карандаши переживают свои ластики».

Писал всегда от руки, карандашом, на специальных карточках, стоя за конторкой, и так никогда и не научился печатать: «Я ничего не умею делать руками. Даже водить машину».

Оказавшись в Америке, Владимир Набоков полностью перешёл с русского на английский язык. Этот переход он называл «чудовищно болезненным» и своей личной трагедией – «оставить свой родной язык, родное наречие, мой богатый, бесконечно богатый и послушный русский язык, ради второсортного английского».

Впрочем, раз ему всё-таки пришлось нарушить правило – свою «Лолиту», написанную по-английски, Набоков сам перевёл на русский. «Я вообразил, что когда-нибудь в далёком будущем кто-нибудь переведёт «Лолиту» на русский (…). В руках какого-нибудь вредоносного работяги-переводчика русский вариант «Лолиты» окажется совершенно убогим, неумело скроенным из вульгарных выражений или промахов. Поэтому я решил перевести книгу сам».

«Лолиту», которая принесла ему деньги и славу, Набоков называл «самой чистой, самой абстрактной и тщательно выстроенной своей книгой». На разговоры о том, что невозможно так реалистично описать страсть 40-летнего мужчины к 12-летней девочке, не испытав чего-то подобного, писатель отвечал: «Люди склонны недооценивать силу моего воображения!».

Он в течение 10 лет трудился над подстрочным, абсолютно буквальным переводом на английский «Евгения Онегина» и снабдил его обильными и педантичными комментариями: из получившихся 4-х толстых томов собственно перевод пушкинской поэмы – лишь небольшая часть первого тома.

Одна из самых интересных частей набоковского наследия – его лекции, состоящие из 3-х томов: «Лекции по русской литературе», «Лекции по зарубежной литературе», «Лекции о «Дон Кихоте» – были опубликованы только после смерти писателя. Его воззрения на литературу, излагаемые в этих лекциях, весьма своеобразны и далеки от традиционных.

Владимир Набоков никогда не бывал в Советском Союзе, говоря, что «ненависть к полицейскому государству и политическому насилию не даёт ему даже тешить себя призрачной мыслью о возвращении».

Первая публикация Набокова в СССР появилась только в 1986 году – это был роман «Защита Лужина».

 Сказано Владимиром Набоковым

  • «Мои желания скромны. Портреты главы правительства своими размерами не должны превышать почтовую марку. Никаких пыток и казней. Никакой музыки, кроме звучащей в наушниках или исполняемой в театре».
  • «Благодаря своему отцу я очень рано в жизни испытал трепет при прочтении великого стихотворения».
  • «Те из нас, кто действительно знает Пушкина, поклоняются ему с редкой пылкостью и искренностью; и так радостно сознавать, что плоды его существования и сегодня наполняют душу. (…) Читать все до одной его записи, поэмы, сказки, элегии, письма, драмы, критические статьи, без конца их перечитывать – в этом одна из радостей нашей жизни».
  • «Глубочайшая пошлость, источаемая рекламой, не в том, что она придаёт блеск полезной вещи, но в самом предположении, что человеческое счастье можно купить и что покупка эта в какой-то мере возвеличивает покупателя».
  • «У русских есть, вернее, было специальное название для самодовольного величественного мещанства – пошлость. Пошлость – это не только явная, неприкрытая бездарность, но главным образом ложная, поддельная значительность, поддельная красота, поддельный ум. Припечатывая что-то словом «пошлость», мы не просто выносим эстетическое суждение, но и творим нравственный суд. Всё подлинное, честное, прекрасное не может быть пошлым. (…) Возможно, само слово так удачно найдено русскими оттого, что в России когда-то существовал культ простоты и хорошего вкуса».
  • «Я не выношу копания в драгоценных биографиях великих писателей, не выношу, когда люди подсматривают в замочную скважину их жизни, не выношу вульгарности «интереса к человеку», и ни один биограф даже краем глаза не посмеет заглянуть в мою личную жизнь».
  • «Толстой – непревзойдённый русский прозаик. Оставляя в стороне его предшественников Пушкина и Лермонтова, всех великих русских писателей можно выстроить в такой последовательности: первый – Толстой, второй – Гоголь, третий – Чехов, четвёртый – Тургенев. Похоже на выпускной список, и разумеется, Достоевский и Салтыков-Щедрин со своими низкими оценками не получили бы у меня похвальных листов».
  • Странно, что мы испытываем болезненную потребность (как правило, зря и всегда некстати) отыскивать прямую зависимость произведения искусства от «подлинного события». Потому ли, что больше себя уважаем, узнав, что писателю, как и нам, грешным, недостало ума самому придумать какую-нибудь историю?


«Чуткий, заслуживающий восхищения читатель отождествляет себя не с девушкой или юношей в книге, а с тем, кто задумал и сочинил её. (…) Он впитывает и воспринимает каждую деталь текста, восхищается тем, чем хотел поразить его автор, сияет от изумительных образов, созданных сочинителем (…). Хороший читатель сыздетства учится остерегаться переводчиков, урезанных шедевров, идиотских фильмов о братьях Карениных, всяческого потворства лентяям и четвертования гениев».

Комментарии

Добавить комментарий