Выдающиеся личности

Александр Вертинский: печальный Пьеро ушедшей эпохи

Александр Вертинский был уникальным артистом и человеком незаурядной судьбы. Его неизменную популярность в любой аудитории и поистине гипнотическое воздействие на слушателей многие до сих пор ничем не могут объяснить.

Вертинский стал знаменитостью в 1916 году, в возрасте 27 лет. Тоненький блондин родом из Киева, не выговаривавший «р», очень застенчивый и оттого прятавший лицо под маской, он и сам поначалу не понимал причин своего фантастического успеха: «Петь я не умел! Поэт я был довольно скромный, композитор тем более наивный! Даже нот не знал, и мне всегда кто‑нибудь должен был записывать мои мелодии. Вместо лица у меня была маска. Что их так трогало во мне?»

Секрет был в том, что Вертинский предложил эстраде неслыханную ранее, утончённую песню. Песенки, которые он называл «ариетками» и исполнял в костюме и гриме Пьеро, писались как на собственные тексты, так и на стихи Блока, Ахматовой, Гумилёва. Вертинский не только адаптировал высокую поэзию Серебряного века для эстрады, но и создал новый жанр – авторскую песню, выработал своеобразный стиль её исполнения. Из воспоминаний Вертинского: «Помню, я сидел на концерте Собинова и думал: «Вот поёт соловей русской оперной сцены… А о чём он поёт? Розы-грёзы. Опять розы. Соловей – аллей. До каких пор? Ведь это уже стёртые слова! Они уже ничего не говорят ни уму, ни сердцу». И Вертинский решил, что будет писать песенки-новеллы с законченным сюжетом: «Я рассказывал какую‑нибудь историю вроде «Безноженьки» – девочки-калеки, которая спит на кладбище «между лохматых могил» и видит, как «добрый и ласковый боженька» приклеил ей во сне «ноги – большие и новые»… Я пел о «Кокаинетке» – одинокой, заброшенной девочке с «мокрых бульваров Москвы», о женщине в «пыльном маленьком городе», где «балов не бывало», которая всю жизнь мечтала о Версале, о «мёртвом принце», «о балах, о пажах, вереницах карет». И вот однажды она получила дивное платье из Парижа, которое, увы, некуда было надеть и которое ей наконец надели, когда она умерла! … Одну за другой постепенно создавал я свои песни. А публика, не подозревавшая, что обо всём этом можно петь, слушала их с вниманием, интересом и сочувствием. Очевидно, я попал в точку».

К 1917 году Вертинский объездил с гастролями чуть не все города Российской империи. Билеты на его концерты раскупались задолго до выступления, везде его ждали аншлаги. Маску Пьеро сменил концертный фрак, и впоследствии артист никогда не отступал от этого сценического костюма.

В 1920 году Александр Вертинский эмигрировал из России, о чём вскоре горько пожалел: «До сих пор не понимаю, откуда у меня набралось столько смелости, чтобы, не зная толком ни одного языка, будучи капризным, избалованным русским актёром, неврастеником, совершенно не приспособленным к жизни, без всякого жизненного опыта, без денег и даже без веры в себя, так необдуманно покинуть родину. Сесть на пароход и уехать в чужую страну». Уже через два года, живя в Польше, Вертинский обратился к советскому правительству с просьбой разрешить ему вернуться на Родину, но получил отказ. Он смог вернуться в СССР лишь в 1943 году.

За годы эмиграции Вертинский объездил полмира, концертируя в странах Европы, в США и в Китае, познакомившись со многими выдающимися людьми: от европейских монархов до знаменитостей сцены и экрана, таких, как Чарли Чаплин, Марлен Дитрих и Грета Гарбо. Он был дружен с Анной Павловой и Фёдором Шаляпиным. «Я жил лучше многих и прилично зарабатывал. В моих гастрольных поездках по белому свету я останавливался в первоклассных отелях, спал на мягких постелях, окружённый максимальным комфортом», – писал он. И тут же признавался: «Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику далёких стран, всё, что я видел, всё, чем восхищался, – я отдаю за один, самый пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на родине! К этому я согласен прибавить ещё и весь мой успех, все восторги толпы, все аплодисменты, все цветы, все деньги, которые я там зарабатывал… Всё, всё, всё, ибо всё это мне было не нужно!»

Эмиграция многому его научила. Выступать приходилось не в театрах и концертных залах, а чаще всего в кабаках: «До этого я был неврастеник, избалованный актёр, «любимец публики», который у себя на родине мог капризничать сколько угодно, мог петь или не петь по своему желанию, мог повернуться и уйти со сцены, если публика слушала недостаточно внимательно, мог менять антрепренёров, театры и города как угодно, мог заламывать любые гонорары… От всего этого пришлось отвыкать на чужбине. А кабаки были страшны именно тем, что независимо от того, слушают тебя или не слушают, ты должен петь. Публика может вести себя как ей угодно. Петь и пить, есть, разговаривать, шуметь или даже кричать – артист обязан исполнять свою роль, в которой он здесь выступает. Ибо гость – святыня. Гость всегда прав. Он платит деньги. Он может икать, рыгать и даже блевать, если хочет. Пред ним склоняется всё!.. И я пел. Сквозь самолюбие, сквозь обиды, сквозь отвращение, сквозь хамство публики и хозяев, сквозь стук ножей и вилок, хлопанье пробок, звон тарелок, крики, шум, визг, хохот, ругань и даже драки».

Вспоминая пережитое, Вертинский писал: «Говорят, душа художника должна пройти по всем мукам. Моя душа прошла по многим из них. Сколько унижений, сколько обид, сколько ударов по самолюбию, сколько грубости, хамства натерпелся я за эти годы!» Становится понятно, почему однажды этот кумир публики записал: «Будь проклята моя профессия! Лучше возить говно в бочках, чем быть на моём месте». Понятно, почему больше всего на свете он боялся для своих дочерей «доли ресторанных певичек».

Но и в Советском Союзе артист не обрёл долгожданного душевного покоя. Чтобы обеспечить своей семье приемлемые условия жизни, ему приходилось непрерывно ездить по стране с гастролями. Ташкент, Алма-Ата, Чита, Сахалин, Баку, Таганрог – за 14 лет жизни в СССР Вертинский дал более 2 000 концертов в самых разных уголках страны. А между тем из 100 с лишним песен его репертуара к исполнению в Советском Союзе были разрешены около 30, и на каждом концерте сидел цензор. В Москве и Ленинграде артист выступал очень редко, на радио его не приглашали, пластинок не записывали. Его концерты проходили с триумфальным успехом, но газеты и журналы о них дружно молчали – Вертинского словно не было. Правда, он снялся в нескольких фильмах и даже получил Сталинскую премию за одну из своих актёрских работ.

Многие зрители, побывавшие на его выступлениях в 40–50-х годах, отмечали огромное чувство собственного достоинства, с которым держался артист. Он не заискивал перед публикой, не ждал аплодисментов, казалось, спокойно принимал тот факт, что в зале среди прочих сидели и недоброжелатели, называвшие его песни пустыми и безыдейными.

О настроениях артиста в этот период красноречиво говорят строки писем жене из гастрольных поездок: «Лиличка дорогая! …Нет слов, чтобы описать тебе весь ужас этой поездки! Мороз 57 градусов! Публика сидит в тулупах и валенках, а я во фраке. А самое ужасное – это «У на У» (уборная на улице)… Трудно выколачивать эту сумму денег, которую я себе наметил для нашей дачи, где мои дорогие обожаемые девочки будут жить, загорать и расти…» И ещё: «…Всё думал о доме, о тебе и детях – и о том, что никакой жизни у меня нет. Все праздники я где-то сижу в дырах… Очень тяжело жить в нашей стране. И если бы меня не держала мысль о тебе и детях, я давно бы уже или отравился, или застрелился… Я называю эти концерты «самосожжением». Мне кажется, что я пою на эшафоте…»

Огромное количество концертов, молчаливое неприятие государства не могли не сказаться на здоровье артиста. 21 мая 1957 года А. Вертинский умер в ленинградской гостинице «Астория» от острой сердечной недостаточности. Его искусство оказалось недоступно подражателям, и созданный им на эстраде жанр умер вместе с ним.

Из записей Вертинского:

• Я вырос на берегах Днепра, этой богатой, привольной, цветущей земли, которой нет равной в мире! Я – киевлянин. Вот тут, недалеко, против Золотоворотского садика, в доме № 43 по улице Короленко, бывшей Большой Владимирской, – я родился. Каждый камень этого города – я знаю. Каждый каштан – был при мне ещё юношей, а теперь он высокий, кудрявый, раскидистый красавец-мужчина!
• Когда обо мне говорят: «счастье этому Вертинскому: пропоёт вечер – три тысячи… успех…» – когда я это слышу, мне делается немного обидно. Разве я мог бы выдумать мои песенки, если бы не прошёл тяжёлую жизненную школу, если бы я не выстрадал их?
• Актёр – это вообще счастливое сочетание тех или иных данных и способностей. Актёр – это аккорд. И если хоть одна нота в этом аккорде не звучит – аккорда нет и не может быть. Стало быть, нет и актёра. Если бы у Шаляпина, например, был бы толстый живот и короткие ноги, он никогда не достиг бы той вершины славы, которая у него была. Актёр должен быть по возможности совершенен. Во всяком случае он должен обладать максимумом сценических данных.
• Биссирование – это все равно что вторичное объяснение в любви любимой женщине. Вы объяснились ей один раз. И она откликнулась вам всем своим сердцем. Это – чудно хороший миг! Но вы недовольны результатом и желаете объясниться вторично… Как будет ваша женщина слушать во второй раз те же пламенные слова? Ясно, что уже с оттенком лёгкого анализа, с закрадывающимся сомнением в искренности.
• По всему Союзу строят «Дворцы культуры», а сортиров не строят. Забывают, что культура начинается с них.
• Как только мы добиваемся, наконец, ясности мысли, силы разума и что-то начинаем уметь и знать, знать и понимать – нас приглашают на кладбище. Нас убирают как опасных свидетелей, как агентов контрразведки, которые слишком много знают.

Комментарии

Добавить комментарий